ИНТЕРВЬЮ

Я НЕ ПЕРСОНАЖ ДЛЯ РУБРИКИ О КУЛЬТУРЕ

Чтобы поговорить с редакцией Ruspioner.ru о жизни и литературе, поэту Андрею Орлову пришлось отыскать копию давно утерянного паспорта и пробраться с копией в кармане через криминальный Курский вокзал. Оба события так сильно подействовали на поэта, что ни о чем, кроме обсценной лексики, говорить всерьез он уже не мог. Впрочем, о лексике, которую в народе называют матерной, Орлуша отзывался очень уважительно. Чего не скажешь о самом народе.

— Расскажите, как вы пришли к стихописанию.

— Сел на задницу на даче и начал сочинять стихи. Лет пять назад это было. До этого занимался всем — от журналистики до видеопроизводства и торговли редкоземельными металлами. Мне проще перечислить, чем я не занимался. Смертоубийствами и педерастией. А все остальные виды творчества и бизнеса мною опробованы.

— Довольно долго вы зрели.

— Да ничего у меня не зрело. Я совершенно не настоящий поэт. Не литератор. Мне на стихи свои и на литературу в достаточной мере нас…ть. Книжек я не читаю. Я вообще не персонаж для рубрики о культуре. Я не считаю себя частью русской культуры, тем более что ее сейчас практически не существует.

— А учились вы чему?

— У меня нет высшего образования. Мое образование — один курс института химического машиностроения. Потом выгнали за академическую неуспеваемость.

— Каким подростком вы были? Что читали? Хипповали?

— Нормальным. Хипповал понемногу. Все, что мне нужно, я прочел в армии. Ну и детское запойное чтение, когда читаешь, ничего не понимая. Тогда проглотил все, что стояло на полках в родительском доме. От «Библиотеки приключений» до Малой советской энциклопедии. Через Блока, Лескова, Фадеева, Хэмингуэя, Фейхтвангера, Манна, Джека Лондона.

— Никогда не приходилось слышать, что армия — это подходящее время для чтения.

— Моя армия прошла за рисованием плакатов с Брежневым. Я в казарме жил дня четыре, потом у меня была своя комнатка, рядом были библиотека, бильярдная и кинозал.

— Вы принадлежите к тому типу, который в полной мере оценила литература 1990-х годов. С этой литературой у вас сложились отношения?

— Пелевина я пробовал читать, понравились его рассказы, но первые же книги — нет, неинтересно. «Поколение П» прочел страниц тридцать и отложил. Там полно глупостей, и потом он мне не интересен как собеседник. А Сорокин и Мамлеев интересны как люди. То, что мне Сорокин не интересен как читателю, не делает ни из меня критики, ни из него — плохого писателя. Юза Алешковского люблю. В свое время был польщен его оценкой моего творчества. Во всех смыслах для меня Алешковский — очень большая фигура.

— А новейшая литература?

— Сейчас я практически не читаю. Потому что с каким-то возрастом чтение уже становится сродни диалогу с собеседником. В моем возрасте ты уже можешь, если тебе этот собеседник не нравится, выйти из-за стола или пересесть. Точно так же книгу я спокойно могу отложить, если она мне не нравится.

Многие кино любят смотреть — я кино не смотрю. Лет шесть назад последний раз кино смотрел. У многих людей телевизоры дома есть — у меня нет. Многие люди музыку слушают — я ее не слушаю.

— А откуда берутся впечатления?

— Так я же живу спокойно. Пока вы смотрите телевизор, я хожу куда-нибудь с друзьями, гуляю, выпиваю, знакомлюсь с девушками. У меня дома нет ни одного звукозаписывающего и звуковоспроизводящего устройства. И интернета дома нет. Несколько лет назад я на полгода отказался от мобильного телефона. Потом затравили люди, пришлось завести. Без мобильного ходить — это все равно что голым по улице. Все на тебя будут показывать пальцем и спрашивать, почему ты выделываешься. Но музыки меж тем я дома не завел. Даже для девушек.

— На обсценную лексику в стихах была сознательная установка?

— Если вы рассказываете анекдот, у вас сознательная установка сказать слово «жопа»?

— Но анекдот не нами придуман.

— Если придумывается такое стихотворение, где нужен мат, оно придумывается с матом. Если такое, где мата нет, — таких стихов у меня большинство — в них мата нет.

— Что такое мат для русского человека? И что он значит для вас?

— Для меня — ничего особенного. У меня ощущение, что русский человек большинство предоставленных ему свобод, в том числе и свободу использовать мат, понимает совершенно неправильно. Если назвать русским человеком вот ту толпу на Курском вокзале, через которую мне сегодня пришлось пройти, то тогда я не русский человек. Там используется мат, там используются алкоголь, наркотики, неправильный секс. Я считаю, что все эти вещи можно разрешать только достаточно высокоорганизованным людям, которых среди среднестатистических русских людей достаточно мало. Поэтому они и озабочены этим всем.

— Простейшие эмоции у высокоорганизованных людей и у толпы, которая вас так раздражает, одни и те же.

— У мата в языке много функций. А когда просто мат ради мата — это все равно что водка ради водки. Сел один, выпил две бутылки, отрубился. Другое дело, если ты сел в компании с приятными людьми и поговорил о том, о чем хотел, и в процессе выпил немного водки. Количество может быть такое же или больше, просто смысл употребления несколько меняется.

Я вот собираю достаточно серьезно русский фольклор. Много сейчас издательство ОГИ издает хороших сборников: сказки Архангельского края, Вологодского. Такое долитературное, разговорное творчество я очень люблю читать.

Так вот мат в фольклоре — это совершенно органичная часть текста. Особенно в допросвещенные, допушкинские времена, пока русский язык еще не расслоился на разговорный и литературный. Потом уже французский заменил все исконное, то есть фривольная французская литература осталась, а фривольный русский остался на конюшне или в казарме. Причем не в солдатской, как сейчас, а в гусарской или кавалергардской, где лирика была достаточно свободной, взять кого угодно — Дениса Давыдова, или Баркова, или того же Пушкина лицейского.

— Вокзальная публика — чем не казарма?

— Казарма XIX века — это собрание образованных людей, которые служат стране. А ваш Курский вокзал — это сборище народа, который пытается украсть что-нибудь у тех, кто куда-нибудь едет. Пока я тут несколько минут шел, мне предложили ворованные телефоны и дешевых проституток — это, извините, в два часа дня в будний день.

— В речи современного европейца ругательства все же не занимают такого места, как у русских.

— Мат ведь тоже разный бывает. Когда мы вежливо говорим «тудыть в качель» или пишем «ангидрид твою перекись марганца», как у Шукшина, русский человек прекрасно понимает, что это мат. Ни один иностранец, двадцать лет проучивший русский язык в Оксфордах и Кембриджах, никогда не переведет по словарю «иди ты к Евгении Марковне». И при этом считается, что это не мат. Это мат. Но с заменителями.

Так что мат существует, другое дело, насколько он уместен в литературе, общеупотребительной речи, в кинематографе. Иногда смотришь переводы фильмов американских про мафию или наших фильмов, где милиционеры в сериалах все выражаются как питерские старушки…

Хотя сакральная лексика («е…л я в рот и в жопу мадонну и всех апостолов, в душу их мать»), вот такое богохульство в итальянском намного сильнее, чем в русском. Попробуйте у нас это напечатать, на вас не только православная церковь, но и большинство простого населения взъестся. А в той же Италии porca Madonna («Мадонна — свинья») — это простое разговорное ругательство, которое не считается неприличным даже при детях.

— То есть между нами и итальянцами в этом плане разницы никакой?

— То, что обозначение нескольких процессов или частей тела у нас в России стало неприемлемым, — это специфически русская проблема. Потому что у большинства народов мира оскорбить можно неупоминанием соответствующих частей тела или упоминанием частей тела родителей без табуированной лексики. Но намного более оскорбительно, чем в русском.

Мат сейчас в России — это как гениталии на теле человека. Вот они у меня есть и выполняют массу функций. При том, что никто не предполагает, что этих частей тела у меня нет, я могу их показать любимой девушке, врачу, могу их показать в бане друзьям. Но я первый дам в морду тому, кто будет ходить и размахивать этим возле детского садика. Понимаете, да? Наличие не предполагает обязательности употребления. И прилюдного употребления тем более.

Часть аудитории, которая читает мои стихи, я приравниваю к друзьям в бане. То есть это такая дружеская попойка, когда нормы расширяются. В интернете я всегда выкладывал свои стихи для достаточно небольшого сообщества, которое называется litprom.ru. Там есть люди, при которых я мог бы точно так же и раздеться и побрить голову в ночном клубе, как я сделал две недели назад. То, что в интернете без моего ведома расширяют употребление моих текстов — это все равно что фотографию меня, занимающегося сексом в постели с законной женой, напечатать на билборде и повесить на Курском вокзале. Было — факт: было. Доволен ли я был бы результатом? Не уверен. Имеют ли все на это право? Нет.

Мое право употреблять мат или не мат, особенно в стихах, которые я не публикую для всеобщего обозрения.

— Где проходит принципиальная граница между итальянцами и русскими, если у нас одинаковые потребности называть сакральное и обсценное?

— Да какие одинаковые. Итальянцы — южные европейские люди. Мы люди северные, у нас, простите, секс при свете появился не пойми когда. А в Италии культ обнаженного тела существует очень давно. Там не может быть неприличным упоминание мужской или женской части тела. У нас же до сих пор люди отворачивают глаза, когда мимо статуи Давида проходят в Пушкинском музее.

— Это не те самые люди, которые предлагают проституток на Курском вокзале?

— Те самые, не сомневайтесь. Но традиции вообще нельзя сравнивать. Вот когда европейцы впервые прибыли в Японию, что они там поняли? Там же пописать-покакать при людях не считается чем-то неприличным. Это такой же акт, как есть, только наоборот. Или пить, но наоборот. В Индии то же самое. У нас же это все совершенно закрыто. И в Европе закрыто. У немцев пукнуть прилично, а у нас нет. Рыгнуть за столом в Узбекистане или в США, в таких совершенно разных странах, — это совершенная норма. Но, с другой стороны, в Штатах считается неприличным два раза в день душ не принять. А в России можно неделями не мыться. Я рос в Челябинске, мы ходили раз в неделю в баню. И в Москве в 60–70-е годы не было практически людей, которые принимали бы душ ежедневно. Во многих местах туалетную бумагу узнали только в конце XX века.

То есть это не означает бескультурия. Это просто другая традиция. Может быть, даже за счет этой негигиеничности у северных народов и считается масса вещей неприличными. Свет выключается не только потому, что нет культа тела. Просто человеку стыдно дурно пахнущие дырявые носки снимать при женщине. А у нее белье такое, что ей тоже стыдно.

— Вы часто бываете за границей?

— Бываю время от времени. Иногда берешь девушку, едешь на концерт, в музей сходить. Сейчас выступать иногда зовут.

— В музей куда ездили?

— Ездил в Ирландию — посмотреть гравюрки, которые мне понравились в интернете. Маленький такой музейчик. Оказалось, туфта. Пиво в Ирландии плохое. Виски хорошее. «Улисса» не читал, поэтому Дублин мне не интересен. Я не турист. Я во Франции был, наверное, раз сорок, но в Лувр меня нога так и не донесла. Неинтересно. А что я там увижу?

— Все знаете?

— Нет. Неинтересно. Вот разница. Я не хочу все знать или все прочитать. Есть вещи, которые мне неинтересны. И потом не смотрит иначе Джоконда с картины в Лувре и с иллюстрации в «Огоньке». Все, что я могу подумать про ее загадочную улыбку, я и так подумаю.

— Вы человек, который идет наперекор всему?

— Я живу как живу. Я, например, не люблю ездить по заграницам, но это не значит, что я здесь жить люблю. Поездил по стране — говно страна. Но я и не конформист, это точно. Я одиночка, у меня нет трудовой книжки, нет внутреннего паспорта, потерял его лет десять назад.

Да, я вне системы, бросал и семьи, и работы, чтобы просто начать с нуля. У меня часто бывает при любых моих заработках в кармане последний рубль, который я с удовольствием кому-то отдаю.

— Тем не менее ваши заработки люди любят обсуждать. Вот в блоге Эдуарда Багирова целый диалог имеется, где вы якобы торгуетесь за гонорар за выступление в Куршевеле. С вашей, так сказать, репликой: «Выплатите мне сумму, равную дневной ставке одной прохоровской бляди».

— Я не комментирую никакие мнения о себе в интернете. Мне наплевать на любые мнения. На вашем месте я бы с Багировым не связывался.