ИНТЕРВЬЮ

БЫТЬ МАЧО УЖЕ НЕПРИЛИЧНО

Александр Кабаков рассказал Ruspioner.ru о революции в моде и обаянии мещанства

— Вы частый гость Пионерских чтений. Для вас это что-то вроде творческой командировки? Ищете среди колумнистов новых героев?

— На мой взгляд, творческие командировки в офис или на полевой стан — одинаково глупое занятие. Я не верю в то, что можно что-либо написать, специально задавшись целью это изучить. Скажем, про офисный планктон пишут те люди, которые с ними совпадают. Но для меня это так же нелепо, как если бы я принялся писать про крестьянство. Вот я написал пятитомник и еще немного — и у меня нигде не фигурируют крестьяне. Потому что я их не понимаю.

Все писатели ведь точно такие же, как их герои. И я один из моих культурных мещан, про которых я пишу всю жизнь.

— Вас самого не коробит выражение «культурный мещанин»?

— Это я сам дал себе такое определение, совершенно осознанно. Да, культурный обыватель. А что должно коробить? Мещанин? В правильном русском языке, ныне покойном, мещане — это вполне себе почтенное сословие. Это сословие большинства городских людей. Еще совсем недавно, в конце XIX века, хотя уже произошла промышленная революция, большинство городского населения в России все-таки были мещане. Не мастеровые даже, а мещане. Дворян меньшинство, мастеровых чуть больше. И я, конечно, мещанин.

Даже в новом значении: что такое мещанин? Это человек, живущий нормальной человеческой жизнью. По возможности — по заповедям. Без претензий. Мирно. Превыше всего ставящий благополучие близких, за которых он отвечает. Не лезущий в политику. Конечно, я мещанин, а кто же еще?

— Как мещанство соотносится с интеллигенцией?

— Это одно и то же довольно часто. За исключением тех, к сожалению, частых в среде русской интеллигенции случаев, когда интеллигент рвал с мещанством и становился борцом. Как сказано в Британской энциклопедии, интеллигенция — слой русского общества, находящийся в противоречии с властью. Вот когда интеллигенция свое мещанское положение отвергала и шла в борьбу, в вечное противостояние властям — тогда она становилась собственно интеллигенцией.

— Но ведь мы ее за это и ценим…

— Да? Я — нет. Я ее не осуждаю, поскольку имею к ней, в общем, отношение. Но историческая вина на интеллигенции серьезнейшая. Вместо того чтобы советовать царям, русская интеллигенция возбуждала толпу. И довозбуждалась. Довольно жестоко, правда, за это заплатила. Но за что заплатили крестьяне? За что заплатили мещане? Интеллигенция заплатила известно за что: за подготовку катастрофы 1917 года. Потому что говорить о том, что революцию 1917 года совершили рабочие и крестьяне, смешно. Они грабежи устраивали, это да, но революцию подготовила интеллигенция. Расплатилась за это. Но, к сожалению, не она одна.

— Вы известны как достаточно суровый критик не только интеллигенции, но и сегодняшней российской власти. И в то же время производите впечатление человека, вписавшегося в эту систему. Как объяснить этот парадокс?

— Я и при советской власти не был диссидентом. Вернее, так: я и при советской власти был вписавшимся. Внешне. Я просто никогда не бунтовал на таком практическом уровне. При советской власти я служил журналистом. Старался служить журналистом таким образом, чтобы не обличать Сахарова и Солженицына, вообще не заниматься политической журналистикой. Тихо сидел, писал в стол книжки. Сейчас я служу журналистом, стараюсь не заниматься политикой, к сожалению, иногда это вырывается, но на уровне социальном. И пишу книжки. Но теперь в силу того, что нет цензуры, — не в стол. Вот и все — в моей жизни ничего не изменилось. Я всегда был встроен не в систему, а в жизнь. И всегда сочинял то, что хочу, вовсе иногда не укладывающееся в систему жизни.

— Как складываются ваши отношения с миром гламура?

— Никак. Вообще никак. Я для глянца много писал, работал в «Коммерсанте», сейчас редактирую журнал «Саквояж» — умеренно гламурный, если угодно. Это работа.

— По вашим ощущениям, эпоха гламура в культуре закончилась?

— Она не закончилась. Те, кого называют теперь офисным планктоном, они ведь не изменились. Некоторые потеряли работу, некоторые стали меньше зарабатывать. Значит, кто-то из них вместе настоящей Dolce Gabbana купит поддельную. Только и всего.
Но тут есть разница. Журнал, который публикует материалы о путешествиях, моде, об автомобилях, об электронных гаджетах, при этом публикует приличные исторические очерки и совсем приличные рассказы, — можно называть его гламурным, но ведь о моде писали всегда. Даже когда слово «гламур» применялось по назначению — к Грете Гарбо.
Ведь что такое гламур? Гламур — это роскошь для тех, кто ее не заслуживает, вот в чем дело. Это роскошь пэтэушниц. А сама по себе мода, дорогие вещи, дорогие отели — это мода и все. Гламур проявляется в соотношении роскоши и тех, кто ею пользуется.

— Полноценное чтение может компенсировать эту тягу к красивым вещам?

— Нет. Раньше я придавал большое значение чтению. Сейчас думаю, что чтение ничего не меняет. Знаете, тираж книжек Минаева — полмиллиона. Тираж «Даниэля Штайна, переводчика» Люси Улицкой — четыреста тысяч. Я уверен, что те полмиллиона и эти четыреста тысяч частично совпадают. Значит, кто-то с равным интересом читает «The телки» и «Даниэля Штайна».

Это трудно представить, но это так есть. Я в этом убеждался неоднократно. Более того, если влезть в интернет и почитать блоги, посвященные чтению, там в списке могут оказаться Пауло Коэльо и Джон Фаулз. Я не понимаю, как человек, который читал Фаулза, может прочесть Коэльо. И откуда у человека, который читает Коэльо и считает его литературой, интерес к Фаулзу. Но тем не менее это так. Большинство, видимо, читает так, как читал чичиковский Петрушка. Им все равно. Так что чтение ничего не меняет в плане культуры. Нужно не чтение, а какой-то комплекс, состоящий из чтения в детстве, образа жизни семьи, образа жизни друзей семьи, — всего этого вместе. Чтоб выработался вкус, который позволяет жить в современном мире и не жить гламурно.

— Вам как читателю интересен «Даниэль Штайн»?

— Да, мне понравился этот роман. Интерес — это уже немножко не то, что я чувствую, когда читаю. Новые идеи мне довольно трудно вынести из чтения, они вычитывались до двадцати лет — из классики. Но «Штайн» — это интересно. Очень хороший роман.
Вот массовый успех этого романа представляет для меня абсолютнейшую загадку. Что массовый читатель нашел в «Даниэле Штайне»? Это же книга, в сущности, посвященная фундаментальным проблемам религиозной веры. Что она так зацепила в этом полумиллионе читателей? Это для меня загадка. Вот почему Минаева читают, как раз понятно.

— Вы можете описать механизмы, управляющие массовым вкусом в области моды, общего стиля жизни?

— К величайшему сожалению для меня как для человека пожилого, вся жизнь сейчас сориентирована на людей, будем говорить, до сорока. Это не то что культ молодежи, а культ молодежного образа жизни, молодежного отношения к жизни.
Дело в том, что, когда я был молод (это и к предшествующим поколениям относится), молодые старались походить на старших. А сейчас все наоборот. В 68-м году по миру прокатилась молодежная революция, и, на мой взгляд, она победила. И вот после нее старшие стали постепенно стараться походить на молодых. Знаете, с чем это можно сравнить? В 1930-е годы в Соединенных Штатах гангстеры, в меру своего вкуса, старались походить на джентльменов. Но уже довольно давно джентльмены по всему миру стараются походить на гангстеров. Это все — и молодежный культ, и культ криминальной стилистики — следствие разного рода революций 1960-х годов. Молодежной, сексуальной, этнической, расовой, социальной, феминистской. В 60-е годы — 68-й был кульминацией — прошли эти революции. И победили. Победили незаметно, без захвата власти. А когда президентом Соединенных Штатов стал Клинтон — это был уже, в сущности, и захват власти тем поколением. Вот когда произошли эти революции, стало понятно, к чему пришла демократия. Когда шпана, которой много, хочет походить на джентльменов, которых мало, — это нормальная иерархия. А когда джентльмены, которых мало, хотят походить на шпану, которой много, — это демократия. По-моему, довольно очевидно. Я думаю, что это видят очень многие люди. Но в силу диктатуры политкорректности просто не решаются это высказать.

— Эта революция стиля победила навсегда? Или сейчас рождаются какие-то другие
тенденции?

— Я не вижу других тенденций. Пока что эта революция торжествует. Следующим мэром Парижа будет араб. Или через одного. Один из тех, кто сейчас поджигает машины.
Помните, в 1970-е годы, когда эти революции начали побеждать, ходил такой анекдот: кто будет следующим президентом Соединенных Штатов? Чернокожая женщина, лесбиянка, инвалид, с коммунистическими взглядами. Что касается гомосексуальных руководителей — пожалуйста: Берлин. Чернокожий президент — уже. Женщины — всюду.
Эти молодежные революции, победив, породили особую категорию людей — победившие революционеры. Победившие революционеры всегда такие. Вспомним нашу революцию: на кого стали похожи победители уже, скажем, к 37-му году? На самых обычных царских сановников. Только в сильно ухудшенном варианте. Я видел победивших революционеров 68-го года. Знаете, где-нибудь в Латинском квартале, особенно в старом Латинском квартале, возле кафе, где они собирались в 68-м году, останавливается Jaguar. Вполне себе процветающий джентльмен в строгом офисном костюме с трудом выдергивает свое тело из делового пиджака, стягивает галстук, берет с заднего сидения косуху, опять с трудом натягивает ее и идет в свое любимое с молодости кафе. Все в порядке, революция победила.

— Есть ли уже герой нашего времени, который рождается в противостоянии этой революции 1960-х?

— Не вижу. Я таких героев придумываю и о таких пишу. Вот в моем романе «Последний герой» этот последний герой терпит поражение, но не сдается. После этой книги я уже этот тип так прямо не выписываю. Дальше — «Все поправимо», «Беглец» — я писал о людях, которые терпят поражение изначально. Это мое глубокое убеждение. Этот тип потерпел поражение.

— Авантюризм в сегодняшней жизни не востребован?

— Какой может быть авантюризм при всеобщей компьютеризации? Человек приходит в офис, садится за казенный компьютер и пытается ограбить американский банк. Он сидит и тыкает по клавишам. Он точно так же тыкает, когда работает, когда выполняет свои служебные обязанности. Точно так же тыкает, когда взламывает компьютерную систему Пентагона, точно так же тыкает, когда взламывает банк. Где, какой авантюризм? Очкарик с банкой пива, с чипсами — и все. Быть мачо уже неприлично. Заметьте, некоторое время назад мачо исчез. Его вытеснили. С одной стороны, такой вот ботаник без системы ценностей — ему совершенно все равно, что выполнять свои обязанности системного администратора, что взламывать пентагоновскую компьютерную систему. С другой стороны мачо потеснил метросексуал — он вообще никто, манекен, сплошная имитация от начала до конца.

Так что пока я не вижу ни возможностей реставрации, ни возможностей следующей, новой революции. Рваные джинсы носят уже сорок лет. И теперь их носят президенты. Значит, революция только расширяется.