ИНТЕРВЬЮ

Музыкальный продюсер

МЕНЬШЕ ВСЕГО МНЕ ХОТЕЛОСЬ НАПИСАТЬ КНИГУ «МОЯ РОЛЬ В ИСКУССТВЕ»

Музыкальный продюсер Михаил Козырев объяснил Ruspioner.ru, зачем он написал трилогию «Мой рок-н-ролл», почему цифровые технологии несовершенны и чем рок похож на роман.

— Большинство проектов, к которым вы имели отношение, так или иначе связаны с рок-музыкой. Что для вас значит рок: стиль, образ жизни, любимая музыка, культовые личности, коммерция?

— Все, что вы сказали, кроме «стиля». Стиль — это что-то вторичное, стилем может быть «блатняк» или кантри, которые я категорически не люблю. То и другое, по-моему, довольно близко друг к другу. А то, что любишь, просто обязано стать твоим образом жизни. Даже не образом — самой жизнью. Мой ритм безумный, и то, что мы с вами сейчас говорим вот здесь, в издательстве, среди ящиков каких-то и коробок, и то, что мобильный разрывается, да и сам мой химический состав, молекулярный — это рок, любовь к року меня таким сделала. С тем, что любишь, нельзя иначе.


— Продюсирование, музыкальный бизнес не мешают любви?

— Желание заработать деньги и превратить что бы то ни было в бизнес номером один ни в одном проекте никогда у меня не было. Меня возбуждают идеи в первую очередь и какие-то процессы, которые вызывают у меня надежду, что вот это вдруг может произойти и у меня достаточно сил, чтобы это осуществить. Другое дело, что я не вижу ничего зазорного в самом процессе зарабатывания денег. Я думаю, что все проблемы начинаются с того момента, когда к выражению «зарабатывать деньги» присоединяется «любой ценой». Вот с этого момента человек меняется.

На «Нашем радио» первым и главным, и даже постоянным вопросом очень долгое время у всех был один и тот же: чего играть-то? Играть-то нечего. А потом вдруг неожиданно прорвался какой-то прямо гейзер, который ждал и просто внутри был погребен. А как только мы дали ему выход, тут же вдруг появилась целая генерация групп, которые, оказывается, просто не были востребованы потому, что у них не было пространства, чтобы быть услышанными.


— Вы легко генерируете идеи, которые превращаются потом в серьезные бизнес-проекты? Интуиция часто включается?

— Да, когда это делаешь, когда что-то придумываешь, нет времени оглянуться и понять: легко, сложно: Этот процесс тебя несет. Потом, когда оглядываешься, легкости уже не чувствуешь, начинаешь анализировать, ворочать что-то задним числом. Но для успеха всегда один рецепт, я очень в это верю. Должна включиться интуиция, но нужно, чтобы она на что-то еще опиралась, была проверена каким-то исследованием. То есть я не могу взять на себя ответственность за чужие миллионы долларов и основывать ее только на своем ощущении. Когда Руперт Мердок и Борис Березовский пригласили меня развивать свой радиопроект, я свои догадки проверял очень тщательно. Меня моя интуиция в какой-то момент тогда даже подвела. Мы с коллегами решили, что вот есть ниши для нескольких форматов, для нескольких видов музыки. Мы сначала это проговорили, потом сделали исследование, и я на самом деле верил более всего в тот момент, что выстрелит в формат радио «Ультра». То есть жесткая, альтернативная, прогрессивная западная музыка. А выстрелило на удивление всем именно в формат «Нашего радио».


— Как складываются ваши личные отношения с музыкантами? С кем поддерживаете отношения, с кем близко дружите, кому просто даете советы?

— Я об этом три года назад написал книжку, «Мой рок-н-ролл» называется. В трех томах. Издательство «Гаятри», в стенах которого мы с вами сейчас беседуем. Там много и советов, и провокаций, и приколов, и рассуждений о дружбе и вражде.


— А как к самой идее книги отнеслись ваши герои? Не самый стандартный путь для диджея и музыкального продюсера — писать мемуары, тем более когда сорока еще не исполнилось.

— Не надо никогда действовать по стандарту. Писать — это самый настоящий драйв. Для меня это как первый раз пробовать что-то на радио, как придумывать новые форматы, как запускать кино. Это снова сломать стенку, выбраться в новое пространство. Я сейчас могу сказать, что я уже умудрен в книгоиздательском бизнесе. Я знаю такие слова, о которых вообще не имел понятия, что это такое. Я был в типографии и подписывал гранки и выкладку, и нарезки какие-то и так далее. Я прямо видел, как это все происходит. Все герои книги, все, кто мне что-то говорил об этом, рады, что это написано, что это появилось. Понимаете, это же как зафиксировать какой-то момент нашей жизни, сказать: остановись, мгновенье.

На этом ощущении — это как вспышка, которую хочется задержать, — я себя часто ловлю, многие годы. Думаешь: надо, чтобы вот это у меня никогда не забылось. Вот эта картинка, этот ипподром в Раменском, Шевчук, закат солнца. И он поет: «Это все, что останется после меня». И вот реально сто тысяч людей с поднятыми огнями. И это то, к чему я имел непосредственное отношение. И сколько усилий. И вот оно, вот.


— Это можно остановить в книге?

— Можно зафиксировать огромную часть жизни: диалоги, трагедии, разговоры, разочарования, восторги, все, что было за кулисами. У меня даже периодически был порыв начать вести дневник, но больше, чем на два дня, меня никогда не хватало. И никогда до этого не доходят руки. А память такая штука — чем больше живешь, тем быстрее у нее уменьшается оперативный объем.

У меня в какой-то момент был такой шокирующий образ в голове. Первый раз на магнитофон я записался давно, в 80-м году, когда в один и тот же год умерли Джо Дассен, Владимир Семенович Высоцкий, и Джона Леннона убили в декабре. А это три музыканта, которые постоянно звучали в нашем доме. И я что-то каким-то образом нарезал из газет. Я помню, что в газете «Известия» была большая статья Мэлора Стуруа о том, как буржуазное общество уничтожает творцов. При том, что Стуруа все время клеймил битлов как отвратительное буржуазное влияние. А тут вдруг буржуазное общество их тоже уничтожило. Но меня в ту пору детали настолько не волновали. Я это все нарезал, что-то написал, собрал несколько песен и записал три бобины. И потерял их. Двадцать лет не знал, где они. А в какой-то момент мама в Екатеринбурге разгребала антресоли и их нашла. И прислала мне. Я дрожащими руками водрузил эту бобину на катушечный магнитофон — на цифру собирался перегонять. И вот в тот момент, когда пленка пошла через звуковоспроизведение — она тут же осыпалась. Осталась только прозрачная пленка, которая наматывалась. А весь магнитный слой осел пеплом на этом магнитофоне. Вот это ощущение, что все, что все, что было, осыпается пеплом, остается только прозрачная пленка, оно меня так шибануло. Думаю, надо все это с книгой все-таки довести до конца. Причем меньше всего хотелось написать книгу «Моя роль в искусстве». Просто довелось встретиться с людьми такого калибра, общаться с ними... Вот об этом только мне хотелось рассказать.


— Какую литературу вы ассоциируете с рок-н-ролльной культурой? Какие авторы вам близки?

— Никогда не думал о таких параллелях. Рок, на мой взгляд, прежде всего говорит о главном, о существе человека. Делает это громко, да, но без пафоса. Вот если искать литературный такой текст, наверное, вы удивитесь, но только что пришло в голову — это может быть стихотворение Евтушенко «Над Бабьим Яром памятников нет:». Я вообще его пережил, это стихотворение, очень активно, когда впервые побывал в Бабьем Яре. До сих пор удивляюсь, что никто в кинематографе, по-моему, не снял фильм о той трагедии, которая там разыгралась. А на основе этих событий может получиться не менее масштабная картина, чем спилберговский «Список Шиндлера».

На книги вообще катастрофически не хватает времени, уже много лет. Поэтому кое-что приходится отбрасывать, довольно часто так бывает. Если я странице к двадцатой понимаю, что это книга не моя, я ее читать дальше не буду. Читаю разное. Ценю американскую классику — Хемингуэй, Фолкнер. Когда жил в Израиле, открыл для себя такого писателя Аммоса Оза, это современный израильский прозаик. Современную русскую литературу почти не читаю — или примитивно все очень, эти «The телки» и прочее, или как-то слишком старомодно, не обо мне, не в моем ритме. Я, кстати, к советам друзей по части чтения очень прислушиваюсь. Наверное, это как раз та область, где я нуждаюсь, чтобы мной руководили.


— Что последнее читали по совету?

— «Похороните меня за плинтусом», по-моему. Но это из тех книг, которые не мои.


— Есть ощущение, что рок-н-ролл умирает?

— Долгий разговор. Не на одну книгу. Если коротко: рок-н-ролл пластичнее, гибче, чем мы о нем думаем. Он умеет быть разным, даже таким, каким мы его не знаем. Это как хороший роман: он умирает на время, а потом снова приходит спрос на романы, и рождаются Хемингуэй, Платонов, Оруэлл, Томас Манн, Фейхтвангер — и все входят на десятилетие в эту реку и пишут.